Если Восток о тебе не знает

Что на самом деле происходит в молитве

Есть довольно неудобный способ проверить, понимаем ли мы, что такое молитва.

Но восток ничего об этом не знает.

Возникает неприятный вопрос: если действие изменяет человека, достаточно ли этого, чтобы назвать его молитвой?

Кажется, нет.

Потому что тогда молитвой пришлось бы признать разговор с морем, дневником, фотографией умершего человека, воображаемым собеседником или собственным отражением. Все эти действия способны иметь глубокий психологический эффект. Но эффект ещё не доказывает существования отношения.

Именно здесь начинается проблема молитвы, которая намного интереснее привычного вопроса о том, «работает» она или нет.

Мы слишком быстро предполагаем существование того, кто молится

Обычно схема кажется очевидной: есть человек, есть Бог, человек обращается к Богу.

Но уже первый элемент этой конструкции вызывает затруднение.

Кто именно говорит: «я молюсь»?

Современная психология показывает, что внутренняя речь совсем не обязательно представляет собой единый монолог некоторого устойчивого субъекта. Она может быть диалогической, оценочной, мотивирующей, включать усвоенные голоса других людей и разные позиции по отношению к самому себе. Исследования внутренней речи описывают её как гораздо более сложное явление, чем просто «разговор человека с собой».

Мы способны спорить с собой, обвинять себя, утешать себя и отвечать внутри собственного сознания голосом другого человека.

Поэтому сам факт того, что во время молитвы обнаруживается внутренний собеседник, ещё ничего не доказывает.

Сознание умеет создавать собеседников.

Более того, оно умеет создавать их удивительно убедительно.

Человек вполне способен годами разговаривать с тем, что считает Богом, хотя перед ним находится тщательно собранная психическая конструкция: родительский образ, усвоенная религиозная норма, страх наказания, собственный идеал или голос совести.

Поэтому вопрос о молитве нельзя свести к вопросу: «слышу ли я внутри ответ?»

Ответить внутри себя человек умеет и без Бога.

Но ещё сложнее само «я»

Здесь древняя антропология неожиданно оказывается полезнее современного бытового представления о личности.

Для Максима Исповедника недостаточно сказать: «я этого хочу».

Хотение может иметь разное происхождение.

Максим различает естественную волю — движение природы к присущему ей благу — и гномическое воление, связанное с deliberation, выбором в условиях неполного знания, колебанием между возможностями. Это различие становится одним из центральных элементов его понимания человеческой воли.

Если перенести это различение в молитву, привычное «я прошу» внезапно становится совершенно непрозрачным.

Кто просит?

Природа?

Страх?

Привычка?

Голод?

Желание власти?

Память?

Социально усвоенный голос?

Гномическая воля, которая выбрала один вариант среди нескольких и теперь пытается получить для него божественную санкцию?

Человек произносит местоимение «я», но само это местоимение ещё не гарантирует присутствия личности.

В человеке действительно может «якать» очень многое.

Поэтому молитва, возможно, вообще начинается не с выражения Я, а с сомнения в нём.

Тогда зачем говорить Богу то, что Он уже знает?

Евангелие почти сразу создаёт ещё одну проблему.

Перед тем как дать ученикам «Отче наш», Христос говорит: Отец знает, в чём они нуждаются, прежде их прошения.

Эта фраза должна была бы сделать значительную часть привычной молитвенной практики бессмысленной.

Если Бог знает о болезни, зачем сообщать Ему о болезни?

Если знает о страхе, зачем объяснять страх?

Если знает будущее, зачем предлагать Ему предпочтительный вариант развития событий?

Если Бог не знает — это уже не Бог классического христианства.

Если знает — информирование не требуется.

И если Его волей невозможно управлять, молитва не может быть способом оказания на Него давления.

Получается странная ситуация.

Мы говорим Тому, Кто уже знает.

Просим Того, Кого нельзя заставить.

Объясняем ситуацию Тому, для Кого она уже открыта.

Если убрать привычку и религиозный автоматизм, это выглядит довольно загадочно.

Именно поэтому молитва становится интересной.

Возможно, главный вопрос поставлен неправильно

О молитве постоянно спрашивают:

«Почему она не работает?»

Но эта формулировка уже содержит скрытую теорию молитвы.

Работать должен механизм.

Есть входные данные, действие и результат.

Человек просит — обстоятельства должны измениться.

Если изменение произошло, молитва «сработала». Если нет — возникла проблема веры, правильности молитвы, духовного состояния или непостижимости Божьего замысла.

Но прежде чем объяснять неудачу механизма, стоит спросить:

а кто сказал, что перед нами механизм?

Максим Исповедник в толковании «Отче наш» видит в этой молитве не технологию получения необходимых событий. Для него в её небольшом объёме заключён целый путь человека: богопознание, усыновление, восстановление человеческой природы, преодоление закона греха, соединение человеческого намерения с благом, которое даётся Богом.

Это совершенно другой масштаб.

Молитва оказывается направлена не столько на изменение конфигурации обстоятельств, сколько на вопрос о том, каким человеком я присутствую внутри этих обстоятельств.

Но даже здесь легко сделать слишком быстрый вывод: «значит, молитва просто изменяет самого молящегося».

Нет.

Психотерапия тоже изменяет.

Медитация изменяет.

Разговор с близким человеком изменяет.

Хорошая книга изменяет.

Иногда человека прекрасно изменяет бессонная ночь.

Само изменение ничего ещё не говорит о молитве.

Молитва и внутренний диалог расходятся в одной точке

Внутреннему диалогу внешний собеседник не нужен.

Сознание способно само поставить вопрос, создать позицию ответа и разыграть между ними разговор.

Исследования внутренней речи действительно показывают, что она может сохранять структуру настоящего диалога и даже включать представленные голоса других людей.

Поэтому психологически вполне возможно создать внутри себя «Бога», который будет отвечать именно так, как ожидает сам человек.

Это делает религиозный опыт чрезвычайно уязвимым.

И древняя аскетическая традиция странным образом это понимала.

Евагрий определяет молитву как общение ума с Богом, но одновременно требует очищения ума от образов и фантазий.

Это важнейшее ограничение.

Потому что воображаемый Бог чрезвычайно удобен.

Он всегда находится внутри доступного человеку мира.

Он говорит понятным языком.

Разделяет наши представления.

Одобряет правильных людей.

Осуждает неправильных.

Подтверждает уже принятое решение.

Иногда удивительно совпадает с нашим политическим мнением.

Такого Бога действительно легко услышать.

Проблема только в том, что это может быть наиболее сложная форма разговора с самим собой.

Восток хотя бы честнее

Вернёмся к человеку у окна.

Если он молится востоку, ситуация прозрачна.

Восток его не знает.

Но что происходит, если человек обращается к собственному представлению о Боге?

Тогда собеседник уже словно бы знает его.

Он способен отвечать.

Он может даже удивлять.

Но всё происходящее остаётся внутри системы, породившей и вопрос, и возможный ответ.

Это намного сложнее распознать.

Поэтому между направленностью и отношением существует принципиальное различие.

Направленность возникает с одной стороны.

Для отношения необходим другой.

Не обязательно постоянно отвечающий.

Не обязательно переживаемый.

Не обязательно подтверждающий своё существование понятным для нас способом.

Но другой.

Если другого нет, вся система замыкается внутри человека.

Здесь христианство делает рискованное утверждение

Оно утверждает не просто существование Бога.

Этого недостаточно для молитвы.

Далёкая галактика тоже существует, но моё обращение к ней не становится отношением.

Христианство утверждает нечто значительно более сильное:

Бог знает человека.

Причём знает раньше, чем человек обращается к Нему.

Именно эта предпосылка делает молитву логически возможной.

Не потому, что человек своим обращением установил канал связи.

Не потому, что подобрал правильные слова.

Не потому, что достаточно долго повторял просьбу.

А потому что второй полюс отношения, согласно христианскому утверждению, уже существует и уже знает обращающегося.

Тогда молитва — не способ заставить Бога обратить на себя внимание.

Она скорее является моментом, когда человек сам становится внимателен к отношению, которое, если христианство право, началось не с него.

Это очень сильно меняет перспективу.

Но доказать это молитвой невозможно

И здесь следует сохранить интеллектуальную честность.

Сам факт молитвы не доказывает существование Бога.

Сила переживания не доказывает его.

Полученный ответ не доказывает его.

Неожиданное совпадение не доказывает его.

Внутренний голос тем более не доказывает.

Все эти явления имеют возможные психологические объяснения.

Наука способна изучать внутреннюю речь, внимание, эмоциональную регуляцию, память, ожидания, нейронные процессы, сопровождающие молитву.

Но она не располагает прибором, который способен зарегистрировать: «в этой точке внутренний процесс перестал быть внутренним и стал отношением с Богом».

И религия не должна притворяться, будто такой прибор у неё есть.

Именно неопределённость делает молитву серьёзным человеческим действием.

Что тогда остаётся?

Остаётся очень странное положение человека.

Он обращается к Тому, Кого нельзя произвести усилием воображения.

Кого нельзя заставить ответить.

Кем нельзя управлять.

Кому не нужно сообщать новости.

Кто, согласно вере, уже знает его — возможно, лучше, чем он сам знает себя.

И здесь молитва перестаёт быть способом добиться нужного события.

Она превращается в место различения.

Я хочу — но кто во мне хочет?

Я боюсь — что именно защищает этот страх?

Я прошу — является ли просимое благом?

Я называю что-то своей волей — но действительно ли это моя природа или очередное гномическое решение, принятое в условиях незнания?

Я говорю от имени себя — но кто сейчас присвоил место этого «я»?

В таком понимании молитва не обязательно отвечает на вопросы.

Иногда она делает нечто более неприятное:

она разрушает уверенность в том, кто именно задаёт вопрос.

И тогда «Отче наш» начинает выглядеть иначе

В ней почти отсутствует попытка сообщить Богу информацию.

Вместо этого последовательно изменяется положение самого человека.

Не моё имя — да святится Твоё.

Не моё царство — да приидет Твоё.

Не моя воля как абсолютный критерий — да будет воля Твоя.

Не бесконечное накопление — хлеб на день.

Не одностороннее требование прощения — как и мы прощаем.

Не уверенность в собственной устойчивости — признание возможности искушения.

Это очень необычная молитва, если считать молитву инструментом исполнения желаний.

Но она становится чрезвычайно последовательной, если молитва является практикой различения того, что в человеке выдаёт себя за окончательное Я.

Возможно, молитва вообще не начинается с речи

Мы привыкли думать, что молитва начинается, когда человек что-то сказал Богу.

Но, возможно, это лишь внешний момент.

Настоящее начало находится раньше:

в признании существования Другого, которого я не создаю.

Если Другого нет, молитва остаётся сложной формой внутренней речи.

Если Другой есть, но не знает меня, перед нами всё тот же восток.

Если Другой существует и знает меня, ситуация меняется радикально.

Тогда задача молитвы состоит уже не в том, чтобы обратить Бога к человеку.

Возможно, она состоит в обратном:

обратить человека к реальности, которая не начинается с него самого.

И здесь молитва неожиданно входит прямо в современный разговор о человеке.

Мы живём в культуре, где внутреннее переживание всё чаще становится последним доказательством самого себя: я чувствую — значит это истинно для меня; я хочу — значит желание выражает меня; я слышу внутренний голос — значит он принадлежит моему подлинному Я.

Молитва в своём наиболее строгом смысле предлагает прямо противоположную дисциплину.

Не доверять автоматически всему, что говорит внутри.

Не считать каждое желание собой.

Не выдавать собственный внутренний голос за голос Другого.

Не создавать собеседника, который всегда согласен.

И оставаться перед возможностью того, что реальность больше сознания, которое пытается её вместить.

Поэтому вопрос «работает ли молитва?» оказывается слишком маленьким.

Гораздо интереснее другой:

если человек способен всю жизнь разговаривать внутри собственного сознания, что должно произойти, чтобы этот разговор действительно стал отношением?

И ещё более неудобный:

если Бог действительно знает человека прежде его собственного обращения — не является ли молитва прежде всего способом узнать, кто именно из множества голосов внутри нас сейчас произносит слово «я»?