Джордан Питерсон перед лицом Отцов: от смысла к воле

Джордан Питерсон интересен не потому, что предлагает ещё одну систему психологической помощи человеку. Таких систем много. Интереснее другое: начиная с психологии поведения, мифа и кризиса смысла, он постепенно оказывается на территории, которую христианская мысль исследовала задолго до появления психологии как отдельной дисциплины.

Время чтения: 14–16 минут

Он начинает с вопроса: как человеку не распасться в хаосе?

Затем спрашивает: ради чего следует нести ответственность?

После этого появляется жертва.

За жертвой — высшее благо.

За высшим благом — Логос.

За Логосом возникает Бог.

И здесь происходит странное: чем ближе Питерсон подходит к христианству, тем заметнее становится граница между его языком и языком Отцов Церкви.

Психолог спрашивает, каким образом религиозные образы помогают человеку обрести смысл.

Патристика начинает с другого вопроса:

кем является человек, если его бытие уже является ответом на обращение Бога?

Это небольшое различие в постановке вопроса меняет почти всё.

Человек, потерявший карту

Первая большая книга Питерсона Maps of Meaning появилась в 1999 году. Её основной вопрос можно сформулировать просто: почему мифы и религиозные повествования разных эпох снова и снова воспроизводят похожие структуры и что они говорят о человеческом сознании?

Питерсон соединяет нейропсихологию, когнитивную науку, Юнга, Фрейда, мифологию и библейский материал. Мир для него предстаёт прежде всего не набором объектов, а пространством действия. Человек постоянно оказывается между известным и неизвестным, порядком и хаосом. Смысл возникает на их границе, когда человек добровольно встречается с неизвестным и расширяет область того, что способен выдерживать и понимать.

В этом уже есть нечто очень близкое древней христианской антропологии.

Патристика тоже никогда не рассматривала человека как неподвижный объект. Человек — существо в движении.

Но направление этого движения определяется иначе.

Для Питерсона первоначальной координатой становится смысл.

Для Отцов — Бог.

Это не одно и то же.

Смысл может оставаться человеческим переживанием правильной ориентации. Бог же не является переживанием ориентации. Он является источником самого бытия человека.

Поэтому патристический вопрос звучал бы не так:

А скорее:

И здесь особенно важен Максим Исповедник.

От карты смысла — к логосу природы

Максим использует понятие logos значительно радикальнее, чем современная психология смысла.

У каждой сотворённой природы есть свой логос — принцип, смысл и направление её существования. Человек не создаёт этот логос и не голосует за него. Он может раскрывать его, жить согласно ему или вступать с ним в противоречие.

Это принципиально отличает патристическую картину от многих современных концепций самореализации.

Мы привыкли спрашивать:

кем я хочу стать?

Максим заставил бы поставить вопрос иначе:

что во мне должно осуществиться согласно истине моей природы?

Различие огромно.

В первом случае человек конструирует себя.

Во втором — открывает самого себя как полученное бытие.

Питерсон находится где-то между этими позициями.

Он постоянно выступает против идеи произвольного самоконструирования человека. Его мысль предполагает, что реальность имеет структуру и человек не может безнаказанно объявить её продуктом собственного желания. Но путь к этой структуре Питерсон чаще всего обнаруживает через психологию, эволюцию, миф и исторически накопленный опыт.

У Отцов порядок движения обратный.

Не миф постепенно создаёт истину о человеке.
Истина человеческого бытия позволяет мифу быть истинным настолько, насколько он ей соответствует.

Это уже не психология религии.

Это онтология.

«Наведи порядок» — но какой порядок?

В 12 Rules for Life фундаментальная конструкция Maps of Meaning становится практической.

Человеку предлагается распрямиться, принять ответственность, говорить правду, привести в порядок собственную жизнь прежде, чем исправлять мир. Питерсон противопоставляет поиску непосредственного счастья поиск смысла, способного выдержать страдание.

На бытовом уровне всё это выглядит почти безупречно.

Но именно здесь патристика начинает задавать неприятный вопрос:

а если человек очень хорошо навёл порядок не в том направлении?

Можно быть дисциплинированным и тщеславным.

Можно быть ответственным и жестоким.

Можно прекрасно контролировать себя и постепенно превращаться в фарисея.

Можно говорить правду о других и оставаться слепым к собственной страсти.

Сам порядок ещё ничего не гарантирует.

В христианской аскетике проблема человека никогда не сводилась к отсутствию дисциплины. Иногда проблема заключается именно в способности страсти использовать дисциплину в собственных целях.

Гордый человек способен быть чрезвычайно собранным.

Алчный — чрезвычайно трудолюбивым.

Тщеславный — невероятно самоотверженным.

Поэтому Отцы исследовали не только действие, но и движение воли, из которого оно возникает.

И здесь особенно хорошо видно, чего не хватает психологии ответственности.

Максим Исповедник: проблема находится глубже выбора

Современный человек часто считает свободой возможность выбирать.

Максим Исповедник различает вещи тоньше.

Он говорит о естественной воле и о том способе выбора, который связан с рассуждением, сомнением и колебанием — позднее обозначаемом через понятие гномической воли. В современной максимоведческой литературе подчёркивается: естественная воля относится к самой человеческой природе и её движению к присущему ей благу; свобода поэтому не сводится к способности произвольно выбирать между альтернативами.

Для падшего человека ситуация парадоксальна.

Мы часто называем свободой именно момент:

«я сам решу, чего хочу».

Максим заставляет посмотреть глубже:

а почему вообще приходится мучительно выяснять, чего мы хотим?

Почему человек способен одновременно хотеть противоположного?

Почему я понимаю, что нечто разрушает меня, и всё равно выбираю это?

Почему добро иногда кажется менее привлекательным, чем то, что очевидно причиняет вред?

Для Максима это не высшее проявление свободы, а свидетельство повреждённости человеческого движения.

В его текстах естественная воля описывается как принадлежащее природе стремление к тому, что соответствует её бытию; выбор же связан с обсуждением и суждением между возможными вариантами.

И вот здесь Питерсон неожиданно оказывается очень близко к патристической проблематике.

Он тоже постоянно говорит:

не доверяй каждому своему желанию.
Не считай всякое внутреннее побуждение собой.
Учись ориентироваться на нечто выше непосредственного импульса.

Но вместо категории природы он чаще использует категорию высшей цели.

И это различие становится решающим.

Высшая цель или исцеление воли?

У Питерсона человек должен найти максимально высокую цель и организовать вокруг неё свою жизнь.

Это сильная идея.

Но она сохраняет одну опасность:

кто выбирает высшую цель?

Тот же самый человек, который заблуждается.

Тот же самый ум.

Та же самая воля.

Те же желания.

Можно выбрать очень высокую цель и ошибиться грандиознее, чем человек, который вообще никуда особенно не стремился.

История XX века, которой Питерсон уделяет столько внимания, сама показывает это.

Катастрофические идеологии создавались людьми без недостатка цели.

У них было слишком много цели.

Проблемой являлась её ложность.

Поэтому патристический ответ более радикален:

человеку недостаточно повысить качество цели.

Нужно исцеление самого способа хотения.

Не просто:

хотеть лучшего.

А:

научиться хотеть в соответствии с истиной своего бытия.

Тогда свобода оказывается не расширением произвола, а освобождением от внутреннего расщепления.

Это именно тот участок, где Максим Исповедник способен дополнить Питерсона.

Хаос и порядок — не последние категории

В Beyond Order Питерсон делает следующий шаг. Если 12 Rules for Life защищала человека от разрушительного хаоса посредством порядка, новая книга предупреждает о противоположной опасности: порядок тоже способен стать тиранией, если превращается в неподвижность.

Это важное уточнение.

Человек должен жить между косностью порядка и растворением в хаосе.

Но для патристики возникает следующий вопрос:

почему мы вообще считаем правильным баланс именно между этими полюсами?

Порядок и хаос — описательные категории.

Они ещё не являются добром и злом.

Хирург разрушает порядок ткани, чтобы спасти человека.

Мучитель способен методично организовать насилие.

Монашеская жизнь чрезвычайно упорядочена, но этот порядок должен вести к свободе.

Любовь иногда нарушает идеально построенные планы.

Значит, нужен критерий выше порядка и хаоса.

Питерсон постепенно называет его Логосом.

И именно в этой точке его мысль почти входит в патристику.

Почти.

Когда Логос перестаёт быть принципом

В языке Питерсона Логос связан с правдивой речью, сознанием, способностью различать, творчески отвечать неизвестному, превращать хаос в обитаемый мир.

Здесь легко увидеть сходство с христианским языком.

Но сходство опасно принять за тождество.

Для Отцов Церкви Логос — не принцип правильной организации сознания.

Логос — Личность.

Иоанново «Слово стало плотью» невозможно окончательно перевести как «принцип смысла воплотился в человеческой истории».

Именно здесь христианство сопротивляется психологизации.

Афанасий Александрийский строит своё учение не вокруг открытия человеком более совершенной модели поведения, а вокруг события Воплощения: Слово принимает человеческую природу, чтобы восстановить её и открыть человеку участие в Божественной жизни.

Это совершенно другой масштаб.

У Питерсона Логос часто отвечает на вопрос:

как человеку правильно существовать?

У Афанасия и последующей восточной традиции вопрос другой:

что произошло с самой человеческой природой во Христе?

И ответ ведёт не просто к смыслу.

Он ведёт к обожению.

Предел самоулучшения

Здесь обнаруживается, пожалуй, главное расхождение Питерсона с патристикой.

Питерсон чрезвычайно серьёзно относится к человеческому усилию.

Встань.

Прими ответственность.

Говори правду.

Неси крест.

Делай необходимое.

Не позволяй страданию превратить тебя в чудовище.

Для современного человека это почти революционная проповедь.

Но Отцы сказали бы:

этого недостаточно.

Не потому, что дисциплина не нужна.

Она нужна.

Не потому, что ответственность не важна.

Она необходима.

А потому, что человек не способен собственным усилием завершить человека.

Христианство начинается там, где заканчивается проект самоспасения.

Григорий Богослов формулирует это предельно: Христос принимает человеческое, чтобы человек получил то, чего не может произвести из самого себя; человек восходит потому, что Бог сначала сходит к нему.

Вот почему патристика знает категорию, которой практически невозможно заменить психологическим термином:

благодать.

Не стимул.

Не insight.

Не архетипическая интеграция.

Не мобилизация внутренних ресурсов.

Не правильная когнитивная модель.

А действие Бога в человеке.

Отсюда возникает ещё одно понятие — синергия.

Не Бог вместо человека.

Не человек вместо Бога.

Человеческая воля действует, но действует в отношении с Божественной энергией.

Поэтому древняя традиция одновременно способна защищать человеческую свободу и отрицать человеческую автономность.

Это различие современность почти утратила.

И здесь появляется «Отче наш»

Именно молитва «Отче наш» лучше всего показывает дистанцию между Питерсоном и патристической антропологией.

Путь Питерсона можно приблизительно представить так:

хаос → порядок → ответственность → смысл → жертва → Логос → Бог.

«Отче наш» начинается с другого конца:

Бог → отношение → воля → жизнь человека.

Молитва не начинается:

Она начинается:

Это уже утверждение отношения.

Затем:

Первым центром оказывается не человек.

Не мой проект мира.

И вот здесь Питерсон оказывается перед самым серьёзным вызовом.

Потому что вся логика ответственности может быть понята как совершенствование способности человека выбирать правильное.

Молитва требует большего:

чтобы сама воля человека научилась совпадать с благом, которое не она установила.

Это не уничтожение свободы.

Для Максима Исповедника всё почти наоборот: именно освобождение человеческой воли от внутреннего противоречия позволяет ей стать по-настоящему свободной. Его христология двух естественных воль утверждает полноту человеческой воли Христа, которая не уничтожается Божественной волей и не конкурирует с ней.

Это чрезвычайно важно.

«Да будет воля Твоя» означает не отказ иметь волю.

Это не пассивность.

Не психологическая капитуляция.

Не растворение личности.

Это возможность человеческой воли действовать, не превращая собственную ограниченность в абсолют.

Кто говорит внутри меня?

И здесь патристика задаёт Питерсону ещё один вопрос.

Если человек должен слушать высшее — кто именно внутри человека слушает?

Современный язык любит выражения:

«слушай себя»,

«следуй внутреннему голосу»,

«будь верен своей глубинной природе».

Для Отцов это чрезвычайно опасные формулы.

Потому что человеческое внутреннее пространство неоднородно.

Там есть память.

Страх.

Желание.

Привычка.

Страсть.

Воображение.

Самооправдание.

Тщеславие.

Навязчивый помысел.

Совесть.

Молитва.

И человек далеко не всегда способен сразу различить их.

Поэтому восточная аскетика развивает огромную практику различения помыслов и трезвения.

Задача состоит не в том, чтобы сильнее вслушаться в себя.

Иногда именно этого делать не следует.

Задача — научиться различать источник движения.

Это снова приводит нас к Максиму:

не всякое «я хочу» равно моей природе.

В человеке может говорить то, что стало привычным, но не стало истинным.

Вот почему тема воли оказывается значительно глубже психологии выбора.

От жертвы к дару

Питерсон совершенно справедливо придаёт огромное значение жертве.

Человек отказывается от немедленного удовлетворения ради будущего.

Родитель жертвует собой ради ребёнка.

Человек принимает страдание ради истины.

Авраам становится великим образом этой логики.

Но патристика снова меняет перспективу.

Высшей формой отношения оказывается не просто жертва.

Дар.

Жертва ещё может сохранять скрытый расчёт:

я отказываюсь от малого, чтобы получить большее.

Дар начинает разрушать эту экономику.

Бог не оказывается участником сделки, где человек приносит правильную жертву и получает правильное будущее.

Евхаристическая логика совсем иная:

всё уже получено как дар — поэтому человек способен отдавать.

Здесь антропология ответственности переходит в антропологию благодарения.

И это, пожалуй, территория, которой Питерсон только касается.

Последняя книга: психолог подходит слишком близко

В We Who Wrestle with God 2024 года библейский материал уже не является просто коллекцией древних иллюстраций психологических закономерностей. Питерсон рассматривает Адама и Еву, Каина и Авеля, Ноя, Вавилон, Авраама, Моисея как фундаментальные истории о восстании, жертве, страдании, ответственности и человеческом отношении к Божественному. Само описание книги подчёркивает стремление понять эти повествования одновременно «scientifically and spiritually».

Это очень показательный момент его пути.

В Maps of Meaning религиозное повествование во многом помогает объяснить человеческое сознание.

Теперь возникает обратное подозрение:

может быть, человека невозможно полностью объяснить без того, о чём говорит религиозное повествование?

Это уже серьёзный сдвиг.

Но Питерсон всё ещё часто удерживает Библию внутри языка психологии.

Именно поэтому патристика необходима здесь не как опровержение Питерсона, а как следующий уровень вопроса.

Она говорит:

ты правильно обнаружил, что миф глубже рационального объяснения.

Ты правильно увидел, что человек не сводится к набору желаний.

Ты правильно понял необходимость жертвы.

Ты приблизился к Логосу.

Ты признал существование высшего порядка, которому человеческая воля должна научиться отвечать.

Но теперь необходимо спросить:

а если всё это не только структуры сознания?

Если Отец действительно есть

Это, пожалуй, главный вопрос, который «Отче наш» задаёт всему творчеству Питерсона.

Что изменится, если слово «Отец» обозначает не архетип?

Не эволюционно закреплённый образ.

Не психологическую функцию.

Не символ высшего авторитета.

Не метафору структуры бытия.

А Того, к Кому действительно обращаются?

Тогда молитва перестаёт быть исключительно способом перестройки сознания.

Она становится отношением.

И тогда человек меняется не только потому, что правильно сформулировал высшую цель.

Он меняется потому, что вступает в отношение, которое не сводится к нему самому.

Именно здесь патристика оказывается радикальнее современной психологии.

Психология может исследовать, что молитва делает с человеком.

Патристика спрашивает:

с Кем происходит встреча?

Первый вопрос можно изучать экспериментально.

Второй невозможно устранить первым.

Питерсон дошёл до двери

Поэтому было бы слишком просто назвать Питерсона христианским мыслителем.

Так же неточно было бы назвать его человеком, который просто использует христианство как удобный набор архетипов.

Его путь интереснее.

Он начал с вопроса, как человек способен жить после разрушения традиционной картины мира.

Обнаружил, что без смысла человек разрушается.

Затем понял, что смысл требует ответственности.

Ответственность потребовала жертвы.

Жертва потребовала высшего блага.

Высшее благо привело его к Логосу.

Логос привёл к Библии.

А Библия поставила его перед Богом.

Патристика начинает примерно там, где этот путь заканчивается.

Она говорит:

теперь перестань смотреть только на то, что вера делает с человеком.
Посмотри на то, кем человек становится в отношении с Богом.

Между этими двумя фразами лежит огромная дистанция.

Это дистанция между психологией религии и богословием.

Между самосовершенствованием и преображением.

Между выбором высшей цели и исцелением самой воли.

Между Логосом как принципом и Логосом как Личностью.

Между жертвой как стратегией смысла и даром как способом бытия.

Между человеком, который пытается выдержать хаос,

и человеком, который однажды произносит:

«да будет воля Твоя».

Возможно, именно здесь сегодня и находится самое интересное место в мысли Джордана Питерсона.

Не потому, что он уже пришёл к патристике.

А потому, что многие вопросы, которые он поставил перед современной культурой, начинают требовать ответов, находящихся за пределами психологии.

Источники и ориентиры

Jordan B. Peterson, Maps of Meaning: The Architecture of Belief. Первоначальное издание — 1999; книга исследует связь мифа, религиозных повествований, сознания и поведения.

Jordan B. Peterson, 12 Rules for Life: An Antidote to Chaos, 2018.

Jordan B. Peterson, Beyond Order: 12 More Rules for Life, 2021.

Jordan B. Peterson, We Who Wrestle with God: Perceptions of the Divine, 2024.

Максим Исповедник, тексты о естественной и гномической воле; современный академический обзор проблемы см. в The Oxford Handbook of Maximus the Confessor.

Demetrios Bathrellos, исследование диофелитской христологии Максима Исповедника и различия естественной и гномической воли.

Афанасий Великий, О воплощении Слова — Воплощение и восстановление человеческой природы.

Григорий Богослов, богословские слова и пасхальные проповеди — свобода, человеческая воля, Воплощение и участие человека в Божественной жизни.

Третий Константинопольский собор, 680–681 — утверждение двух естественных воль во Христе, Божественной и человеческой.