Интеллектуальный путь Мартина Селигмана начинается почти с противоположного конца той области, с которой сегодня связано его имя.

Время чтения: 16–18 минут

Он не начинал со счастья.

Не исследовал благодарность, смысл жизни или сильные стороны характера.

Он начинал с беспомощности.

Его интересовал организм, который после повторяющегося опыта отсутствия контроля перестаёт предпринимать попытки изменить ситуацию, даже когда возможность спасения уже появляется. Именно исследования выученной беспомощности сделали Селигмана известным задолго до возникновения позитивной психологии. Его собственный исследовательский центр сегодня описывает эту линию как одну из центральных тем его ранней карьеры наряду с депрессией. Positive Psychology Center

Но затем происходит редкий для крупного учёного интеллектуальный разворот.

Селигман постепенно задаёт обратный вопрос:

если психология умеет исследовать, почему человек ломается, почему она так мало знает о том, благодаря чему человек становится сильным?

Из этого вопроса возникает позитивная психология.

Поэтому путь Селигмана особенно интересен для нашего цикла. Он движется от повреждения человека к его благополучию, от беспомощности — к агентности, от депрессии — к оптимизму, от симптомов — к добродетелям, от счастья — к смыслу.

И в какой-то момент почти неизбежно приходит к области, которую патристика исследовала задолго до современной психологии:

что значит хорошо прожить человеческую жизнь?

Но здесь между двумя традициями возникает принципиальное различие.

Селигман спрашивает:

из чего состоит человеческое благополучие?

Патристика спрашивает:

к чему предназначен человек?

Эти вопросы кажутся похожими.

Но ответы могут увести в совершенно разные стороны.

---

Всё начинается с отсутствия контроля

Классические эксперименты, связанные с выученной беспомощностью, проводились Селигманом и Стивеном Майером в 1960-е годы.

Исходное наблюдение было простым и мрачным.

Если животное многократно сталкивается с неприятным воздействием, которое не может прекратить собственным действием, позднее оно может перестать пытаться избежать воздействия даже тогда, когда такая возможность появляется.

Поведение выглядело так, будто организм научился собственной беспомощности.

Именно отсюда выросла одна из наиболее влиятельных психологических моделей второй половины XX века. Позднее она применялась к исследованию депрессии, мотивации, стресса и ощущения контроля. Positive Psychology Center

Но особенно важно увидеть, какой образ человека начинает здесь формироваться.

Повреждение происходит не только потому, что с человеком случилось нечто плохое.

Критическим становится опыт:

«моё действие ничего не меняет».

Отсюда возникает удивительно сильная мысль.

Человек может перестать действовать не потому, что действие объективно невозможно.

Он может перестать действовать потому, что научился ожидать его бессмысленности.

Это уже вывод далеко за пределами поведения.

Между событием и поступком появляется интерпретация собственной способности воздействовать на мир.

И здесь ранний Селигман неожиданно оказывается рядом с Бандурой, которого мы рассматривали первым.

У Бандуры:

могу ли я это сделать?

У Селигмана:

имеет ли вообще смысл пытаться?

Разница небольшая, но фундаментальная.

Беспомощность оказалась не просто свойством ситуации

Первоначальная модель была слишком простой.

Если отсутствие контроля автоматически производит беспомощность, почему разные люди реагируют на сходные обстоятельства настолько по-разному?

Один после нескольких поражений перестаёт действовать.

Другой продолжает.

Один воспринимает неудачу как временную.

Другой делает из неё вывод обо всей своей жизни.

Так возникает следующий поворот исследований Селигмана — explanatory style, стиль объяснения происходящего.

Человек не просто переживает событие.

Он объясняет его.

Например, провал можно понять так:

«в этот раз я плохо подготовился».

А можно:

«я вообще неспособен».

Первое объяснение локально и изменяемо.

Второе превращает отдельное событие в характеристику самого человека.

Отсюда вырастает линия исследований оптимизма и пессимизма, позднее популяризированная Селигманом в книге Learned Optimism 1991 года. Его официальный биографический обзор относит оптимизм, пессимизм, беспомощность и депрессию к основным направлениям его исследований. Positive Psychology Center

И здесь мысль Селигмана становится значительно интереснее.

Проблема уже не только в том, что происходит с человеком.

Важно, какую историю человек строит о происходящем.

Оптимизм — не просто хорошее настроение

Популярная культура довольно быстро превратила позитивную психологию в нечто вроде лозунга:

думай позитивно.

Но это очень плохое описание первоначальной идеи Селигмана.

Его оптимизм не означает убеждать себя, что всё прекрасно.

Речь идёт о способе объяснения негативных событий.

Пессимистическое объяснение склонно делать поражение:

постоянным,

всеобъемлющим,

связанным с самим собой.

Например:

Более оптимистический стиль позволяет сохранить границы события:

Объективная проблема никуда не исчезает.

Меняется масштаб, который человек ей предоставляет.

Это психологически очень важное открытие.

Поражение способно стать не просто фактом прошлого.

Оно может превратиться в модель будущего.

И тогда человек живёт уже не внутри реального настоящего, а внутри предсказания:

«всё равно ничего не получится».

Так беспомощность оказывается связана с отношением человека ко времени.

Но затем Селигман замечает собственную ограниченность

Здесь начинается самая интересная часть его интеллектуальной биографии.

Психология XX века накопила огромные знания о повреждениях.

Депрессия.

Тревога.

Травма.

Расстройства личности.

Зависимости.

Селигман постепенно приходит к выводу, что устранение болезни ещё не отвечает на вопрос о хорошей жизни.

Представим человека:

он не находится в депрессии,

не испытывает выраженной тревоги,

не страдает психозом,

не зависим.

Следует ли из этого, что он хорошо живёт?

Очевидно, нет.

Отсутствие болезни не равно присутствию здоровья в содержательном смысле.

Именно эта асимметрия становится одной из отправных точек движения, которое в конце 1990-х получает название positive psychology — позитивная психология.

Селигман связывает её институциональное становление со своим президентством в American Psychological Association в 1998 году. В ретроспективной статье он прямо описывает задачу нового направления как попытку сделать психологию наукой не только об уменьшении страдания, но и о построении благополучия. PubMed

Это очень серьёзный поворот.

Вопрос меняется:

не только

почему человеку плохо?

но и

что делает человеческую жизнь хорошей?

Счастье оказывается недостаточно хорошей целью

Первоначально Селигман много говорит о happiness — счастье.

В 2002 году выходит Authentic Happiness.

В книге развивается идея трёх видов хорошей жизни: удовольствия, вовлечённости и смысла. Уже здесь видно, что Селигман не удовлетворяется простой максимизацией приятных эмоций.

Человек может переживать много удовольствия и всё-таки считать жизнь пустой.

Может быть поглощён деятельностью, но не понимать, ради чего она существует.

Может добиваться успеха и оставаться неудовлетворённым.

Поэтому сам термин «счастье» постепенно начинает мешать Селигману.

В Flourish 2011 года он заменяет центральную категорию.

Теперь речь идёт о well-being — благополучии, а ещё точнее — о flourishing, человеческом процветании.

Это важный интеллектуальный шаг.

Счастье слишком легко свести к состоянию сознания:

я чувствую себя хорошо.

Благополучие должно включать больше.

PERMA: попытка разобрать хорошую жизнь на составляющие

В поздней модели Селигмана появляются пять элементов, известные по аббревиатуре PERMA:

Positive Emotion — положительные эмоции

Engagement — вовлечённость

Relationships — отношения

Meaning — смысл

Accomplishment — достижения

Селигман рассматривает их как относительно самостоятельные элементы благополучия.

И здесь происходит нечто примечательное.

Психолог, начинавший с животных, которые переставали избегать неприятного воздействия, спустя несколько десятилетий приходит к вопросу:

что необходимо человеку для полноты жизни?

Траектория выглядит почти невероятно:

контроль → беспомощность → депрессия → объяснение → оптимизм → сильные стороны → счастье → благополучие → смысл.

Мы видим не смену темы.

Мы видим постепенное расширение одного вопроса:

почему человек продолжает жить и действовать?

Потом в психологию возвращается слово «добродетель»

Ещё более интересный поворот происходит в совместной работе Селигмана и Кристофера Петерсона.

В 2004 году выходит огромный труд Character Strengths and Virtues.

Сам замысел почти вызывающий.

Если психология располагает подробными классификациями психических нарушений, почему она не располагает сопоставимым языком для описания хороших свойств человека?

Команда исследователей обращается к философским и религиозным традициям разных культур и предлагает классификацию 24 сильных сторон характера, объединённых вокруг шести крупных добродетелей:

мудрость,

мужество,

человечность,

справедливость,

умеренность,

трансцендентность.

Проект специально задумывался как своего рода позитивный аналог классификаций патологии. VIA Institute указывает, что над ним работали десятки исследователей и что при формировании классификации анализировались философские и религиозные традиции примерно за 2500 лет. VIA Character

Вот здесь позитивная психология неожиданно возвращает в научный язык слово, которое современная психология долго старалась избегать:

добродетель.

И именно здесь встреча с патристикой становится неизбежной.

---

Что Селигман действительно открыл

Прежде чем ставить его модель перед Отцами, важно признать силу его проекта.

Селигман вернул психологии вопрос, который она во многом передала философии:

что делает жизнь не просто менее болезненной, а хорошей?

Это огромное достижение.

Человек действительно может не иметь диагностируемого расстройства и одновременно:

не видеть смысла,

не иметь близких отношений,

не быть вовлечённым ни во что,

не чувствовать способности действовать,

не развивать собственных возможностей.

Психология, занимающаяся только патологией, способна вернуть такого человека к условному нулю.

Но что находится выше нуля?

Селигман потребовал исследовать эту территорию научно.

Именно благодаря позитивной психологии благополучие, благодарность, надежда, сильные стороны характера, отношения и смысл стали объектами огромного числа эмпирических исследований.

Это нельзя списать на банальный «позитив».

Метод: насколько хорошо работает позитивная психология?

Здесь наш цикл требует особенной осторожности.

Позитивная психология стала чрезвычайно популярной — а популярность почти всегда способствует превращению осторожных научных результатов в громкие обещания.

Часть позитивно-психологических вмешательств действительно имеет эмпирическую поддержку. Крупный метаанализ психологических вмешательств, включивший более 400 рандомизированных исследований и свыше 53 тысяч участников, обнаружил эффекты различных подходов к повышению благополучия, включая многокомпонентные позитивно-психологические программы. При этом эффекты в среднем оставались умеренными и существенно зависели от типа вмешательства и группы участников. PubMed

Более новые обзоры подтверждают общую картину: программы, направленные на благополучие, способны помогать, но позитивная психология не обладает каким-то универсальным чудодейственным механизмом, резко превосходящим другие психологические подходы. PubMed

Особенно показательны исследования депрессии. Систематический обзор 2023 года обнаружил лишь небольшое преимущество позитивных интервенций перед другими активными психологическими вмешательствами, причём различия не достигали статистической значимости, а качество доступных исследований требовало осторожности. PubMed

Даже классические упражнения Селигмана проходили повторные проверки. Репликация знаменитых заданий вроде «трёх хороших событий» и нового использования сильных сторон обнаружила улучшение счастья, однако часть эффекта могла объясняться более общим обращением внимания на позитивную информацию о себе, а влияние на депрессию оказалось скромнее первоначальных оценок. PubMed

Это не разрушает позитивную психологию.

Но очищает её от рекламного слоя.

PERMA тоже не является последним словом

Сама модель PERMA получила серьёзную критику.

Исследователи спорят, действительно ли пять элементов образуют самостоятельную теорию благополучия или представляют скорее полезный перечень уже известных компонентов.

Есть вопросы о перекрытии PERMA с общими шкалами субъективного благополучия, о культурной универсальности модели и о достаточности её теоретического основания. Систематический обзор критики позитивной психологии выделяет именно слабости концептуализации, измерения, репликации и недостаточную чувствительность к социальному контексту как основные точки дискуссии. DOI

И это особенно важно для нашего исследования.

Потому что Селигман совершает переход, который психологически понятен, но философски огромен:

от вопроса

«что связано с благополучием?»

к почти нормативному вопросу

«из чего состоит хорошая человеческая жизнь?»

А это уже не одно и то же.

---

Здесь начинается патристика

Патристика совершенно согласилась бы с Селигманом в одном:

человека нельзя определить отсутствием болезни.

Человек предназначен не просто для нормального функционирования.

Но дальше дороги расходятся.

Селигман спрашивает:

что позволяет человеку flourishing — процветать?

Патристика спрашивает:

что является телосом — целью человеческого существования?

Отличие становится особенно ясным на примере добродетели.

Для позитивной психологии добродетели и сильные стороны помогают человеку хорошо функционировать, строить отношения, достигать целей и повышать благополучие.

В патристике добродетель — не просто ресурс человеческого благополучия.

Она является способом восстановления правильного движения человека к Богу.

Современное исследование Максима Исповедника хорошо показывает эту структуру: добродетель в его мысли связана не с моральным подсчётом правильных действий, а с формированием человека, причём высшим выражением добродетельной жизни становится любовь. OUP Academic

Это принципиально меняет перспективу.

Добродетель ради меня или я ради добра?

Предположим, человек развивает благодарность.

Для позитивной психологии возникает закономерный вопрос:

повышает ли благодарность благополучие?

Это хороший эмпирический вопрос.

Можно измерить удовлетворённость жизнью.

Можно сравнить группы.

Можно посмотреть на устойчивость эффекта.

Но патристика способна поставить неприятный дополнительный вопрос:

а если благодарность не сделает меня счастливее — она перестанет быть добродетелью?

Вот здесь находится граница.

Если добродетель ценна потому, что производит желательное психологическое состояние, она становится инструментом.

Я благодарен, потому что благодарность улучшает мою жизнь.

Я прощаю, потому что прощение снижает стресс.

Я помогаю, потому что альтруизм повышает удовлетворённость.

Я молюсь, потому что молитва улучшает благополучие.

Всё это может быть психологически истинно.

Но незаметно возникает странная конструкция:

добро становится технологией обслуживания моего состояния.

Патристика переворачивает направление.

Не:

добродетель → моё благополучие.

А:

человек → благо.

Добродетель ценна не потому, что мне от неё хорошо.

Мне может быть от неё очень трудно.

Счастье и блаженство — не одно и то же

Именно здесь особенно важно различить два понятия, которые современный язык постоянно смешивает:

счастье

и

блаженство.

Христианские заповеди блаженств довольно плохо подходят под наивную психологию положительных эмоций.

Блаженны плачущие.

Блаженны изгнанные.

Блаженны гонимые за правду.

С точки зрения простого гедонического баланса это выглядит почти абсурдно.

Но блаженство в христианской традиции вообще не означает:

«мне сейчас приятно».

И даже не обязательно:

«я удовлетворён жизнью».

Блаженство относится к состоянию правильного отношения человека к Богу, а не к количеству приятных переживаний.

И здесь обнаруживается огромная разница между двумя антропологиями.

Селигман сам приблизился к этому различию

Справедливости ради важно заметить: поздний Селигман вовсе не сводит хорошую жизнь к удовольствию.

Именно поэтому он отказывается делать positive emotion единственным критерием.

В PERMA появляется Meaning — смысл.

Смысл предполагает принадлежность чему-то большему, чем собственное индивидуальное Я.

Вовлечённость может требовать усилия.

Достижение иногда предполагает годы дискомфорта.

Отношения требуют самоограничения.

То есть сама эволюция его модели показывает:

хорошая жизнь не сводится к хорошему самочувствию.

Это серьёзный шаг навстречу классической этике.

Но остаётся вопрос:

что определяет содержание этого «чего-то большего»?

Можно ли иметь смысл в ложном?

Предположим, человек обладает всеми элементами PERMA.

Он испытывает положительные эмоции.

Полностью вовлечён в деятельность.

Имеет сильные отношения с единомышленниками.

Находит глубокий смысл.

Достигает поставленных целей.

Но его деятельность направлена на зло.

Это не интеллектуальный эксперимент.

История знает множество людей, которые обладали:

сильным чувством принадлежности,

смыслом,

товариществом,

вовлечённостью,

достижениями,

готовностью терпеть ради цели.

Тоталитарная идеология способна предоставить человеку практически весь психологический комплект процветания.

Следовательно, структурированность жизни ещё не делает её хорошей.

Смысл не является гарантией истины.

Питерсон сталкивался с той же проблемой через понятие высшей цели.

Селигман приходит к ней через благополучие.

И здесь патристика снова требует критерия, находящегося выше психологического состояния человека.

Максим Исповедник: человек определяется не состоянием, а направлением

Максимов подход к человеческой жизни особенно полезен именно здесь.

Человек для него существует в движении.

Но движение не нейтрально.

Природа обладает своим логосом и своим телосом.

Человеческая способность желать, действовать, узнавать и любить должна не просто развиваться — она должна прийти в соответствие с истиной человеческой природы.

В современной академической интерпретации Максима добродетель тесно связана не только с поведением, но и со способом познания: практическое формирование человека через добродетели меняет его способность видеть реальность и направляет ум к его собственному пределу — богоподобию. OUP Academic

Это очень важно.

Для Селигмана можно спросить:

насколько хорошо человек живёт?

Для Максима необходимо ещё спросить:

в каком направлении происходит его становление?

Психология измеряет состояние. Патристика исследует становление

Представим двух людей.

Первый переживает психологический комфорт, имеет хорошие отношения, чувствует смысл и профессиональную реализованность.

Второй переживает тяжёлый период, потерю, внутренний конфликт и отсутствие ощущения успеха — но именно через это учится переставать использовать других, прощает старого врага и впервые становится способен на бескорыстную любовь.

Кто из них находится ближе к человеческой полноте?

Психологическое измерение благополучия способно дать первому более высокий результат.

Патристическая антропология может совершенно иначе увидеть второго.

Не потому, что страдание хорошо само по себе.

Христианство не делает боль добродетелью.

Но субъективное благополучие и онтологическое направление человека могут расходиться.

Это один из главных пределов любой психологии счастья.

---

Может ли человек процветать, не становясь добрее?

Именно этот вопрос, мне кажется, нужно поставить Селигману максимально серьёзно.

Позитивная психология пытается связать процветание и добродетель.

Это достойная попытка.

Но их связь не очевидна.

Человек способен быть:

эмоционально устойчивым,

социально успешным,

оптимистичным,

целеустремлённым,

убеждённым в собственной эффективности,

окружённым друзьями

— и оставаться эгоистичным.

Психологическое здоровье не автоматически производит нравственную зрелость.

Более того, иногда хорошо интегрированная личность способна значительно эффективнее осуществлять зло, чем внутренне расщеплённая.

Поэтому патристика не может принять flourishing как последний критерий.

Необходимо спросить:

процветает что именно?

---

Проблема сильных сторон

Это особенно заметно в концепции strengths — сильных сторон.

Мужество кажется добродетелью.

Но мужественным может быть преступник.

Настойчивость полезна.

Но настойчивость фанатика делает его опаснее.

Лидерство может служить людям.

Может использовать людей.

Любознательность может вести к истине.

Может служить манипуляции.

Даже самоконтроль можно использовать для очень дурной цели.

Следовательно, сила не определяет направление силы.

И здесь патристика добавляет не ещё одну сильную сторону.

Она добавляет иерархию.

Для Максима и других Отцов добродетели не существуют как автономный набор полезных качеств. Их смысл определяется отношением к благу, а высшим принципом их соединения становится любовь.

Исследование Andrew Louth именно поэтому подчёркивает, что для Максимовой этики центральна не система морального подсчёта, а воспитание добродетелей с первенством любви. OUP Academic

В этом различие колоссально.

---

Любовь невозможно свести к компоненту PERMA

В PERMA хорошие отношения — один из пяти элементов благополучия.

Это эмпирически разумно.

Люди действительно глубоко социальны.

Одиночество разрушительно.

Поддерживающие отношения связаны с качеством жизни.

Но патристическая любовь — не просто качественные отношения.

ἀγάπη — агапэ означает гораздо более радикальное движение человека.

Любить — не только иметь отношения, которые поддерживают моё благополучие.

Любовь способна требовать:

отдать,

уступить,

простить,

остаться,

потерпеть,

потерять преимущество,

отказаться от возмездия.

И тогда возникает ситуация, которую психологическая модель благополучия трудно классифицировать:

человек может уменьшить собственный комфорт именно потому, что стал способен сильнее любить.

Как это измерить?

---

От выученной беспомощности к надежде

Но здесь мы снова должны вернуться к Селигману, потому что его путь не закончился PERMA.

В поздней книге The Hope Circuit 2018 года он возвращается к собственным ранним исследованиям беспомощности и пересматривает их в свете последующих работ нейробиолога Стивена Майера.

Интересно уже само направление переосмысления.

Первоначально казалось, что организм обучается беспомощности.

Поздняя интерпретация подчёркивает более сложную картину: пассивная реакция на неконтролируемое воздействие может быть исходной, тогда как опыт контроля способен запускать процессы, позволяющие преодолевать её. В собственном карьерном обзоре Селигмана эта поздняя переоценка занимает важное место. Positive Psychology Center

Почти через пятьдесят лет его мысль возвращается к исходной точке.

Но теперь вопрос звучит уже иначе:

можно ли научиться надежде?

И это слово неожиданно приближает нас ещё ближе к патристике.

---

Но надежда на что?

Психологическая надежда обычно связана с будущей возможностью:

ситуация может измениться; мои действия имеют значение.

Это жизненно важно.

Человек, утративший способность видеть возможность изменения, действительно может перестать действовать.

Но христианская надежда устроена иначе.

Она не равна оптимистическому прогнозу.

Христианин может понимать, что ситуация объективно закончится плохо.

Болезнь может быть неизлечимой.

Проект может погибнуть.

Человек может потерять всё.

Надежда при этом не обязана исчезнуть.

Почему?

Потому что её окончательный объект — не вероятность благоприятного события.

Это принципиально.

Психологический оптимизм говорит:

будущее может быть лучше.

Христианская надежда говорит не совсем это.

Она говорит:

даже если будущее окажется не таким, каким я хочу, смысл моего существования не исчерпывается этим исходом.

Между этими фразами проходит огромная граница.

---

И вот здесь появляется «Отче наш»

Селигмана особенно интересно поставить рядом с молитвой, которую мы уже использовали как своеобразный антропологический тест для Питерсона.

PERMA выглядит так:

положительные эмоции,

вовлечённость,

отношения,

смысл,

достижения.

А «Отче наш» начинается совсем иначе:

Не моё состояние — отношение.

Не моя реализация — центр находится вне меня.

Не мой идеальный жизненный проект.

Не максимизация моей агентности.

Признание зависимости.

Признание повреждения.

Преобразование отношений.

Признание того, что благополучие не является последним критерием добра.

Получается почти противоположная система координат.

---

Однако Селигман подошёл очень близко к важному вопросу

Было бы несправедливо сказать, что позитивная психология просто научно переупаковала старую идею счастья.

Селигман проделал более интересный путь.

Он начал с человека, который перестал действовать.

Обнаружил значение интерпретации.

Исследовал возможность учиться оптимизму.

Потом понял, что отсутствие страдания недостаточно.

Затем обнаружил, что удовольствие недостаточно.

Добавил вовлечённость.

Отношения.

Достижения.

Смысл.

Вернул психологию к добродетелям.

И этим почти неизбежно подвёл её к вопросу:

что такое благо?

Но именно на этом слове экспериментальная психология начинает испытывать трудности.

Потому что благо нельзя окончательно определить анкетой удовлетворённости жизнью.

---

Где находится предел Селигмана

Мне кажется, предел позитивной психологии можно сформулировать очень коротко:

она способна исследовать условия, при которых человек переживает и демонстрирует признаки благополучия, но из самого факта благополучия невозможно вывести, кем человек должен быть.

Научные данные могут сказать:

отношения обычно полезны;

осмысленная деятельность связана с благополучием;

определённые практики могут повышать удовлетворённость;

оптимистический стиль объяснения способен быть адаптивным;

надежда помогает действовать.

Но данные сами по себе не отвечают:

какие отношения достойны?

какой смысл истинный?

какое достижение следует желать?

ради чего терпеть?

чем можно пожертвовать?

что нельзя делать даже ради собственного процветания?

Для этого требуется уже не только психология.

Требуется антропология и этика.

Что патристика добавляет Селигману

Патристика не обязана разрушать позитивную психологию.

Наоборот, многое в ней оказывается полезным.

Селигман напоминает:

человека недостаточно избавить от симптомов.

Патристика согласна.

Селигман:

человеку нужны отношения.

Патристика:

да — но высшая форма отношения есть любовь, которая не обязательно максимизирует комфорт.

Селигман:

человеку нужен смысл.

Патристика:

да — но не всякий смысл является благом.

Селигман:

важны добродетели.

Патристика:

да — но добродетель определяется направлением к благу, а не только её психологической полезностью.

Селигман:

надежда преодолевает беспомощность.

Патристика:

да — но последняя надежда не может зависеть только от вероятности желательного исхода.

И наконец:

Селигман спрашивает:

как человеку flourishing — процветать?

Патристика отвечает дополнительным вопросом:

во что он при этом превращается?

От счастья к преображению

Здесь, пожалуй, проходит самая точная граница двух подходов.

Позитивная психология стремится помочь человеку жить лучше.

Патристика стремится к преображению человека.

Эти цели не обязательно конфликтуют.

Но они не совпадают.

Человек может начать лучше спать, меньше тревожиться, восстановить отношения, найти работу, почувствовать смысл — и всё это действительно хорошо.

Христианство не требует от человека быть психологически разрушенным.

Страдание само по себе никого не освящает.

Но остаётся следующий уровень:

для чего восстановлена способность жить?

Чтобы эффективнее обслуживать самого себя?

Или чтобы стать способным выйти за пределы собственной замкнутости?

Вот здесь позитивная психология передаёт вопрос патристике.

Человек, которого недостаточно сделать счастливым

Возможно, главное достоинство пути Селигмана состоит именно в том, что он невольно показал недостаточность каждого предыдущего ответа.

Недостаточно убрать беспомощность.

Недостаточно создать оптимизм.

Недостаточно получить приятные эмоции.

Недостаточно найти поток.

Недостаточно добиться успеха.

Недостаточно даже иметь смысл.

Каждый новый этап требовал следующего.

И поэтому вся интеллектуальная биография Селигмана оказывается похожей на последовательное расширение определения человека.

Он начал с поведения.

Пришёл к интерпретации.

От интерпретации — к характеру.

От характера — к смыслу.

От смысла — почти к вопросу о благе.

Дальше психологии становится тесно.

Потому что последний вопрос уже невозможно решить только наблюдением:

что является благом человека независимо от того, считает ли сам человек себя благополучным?

Патристика отвечает радикально:

полнота человека находится не внутри замкнутой системы человеческого благополучия.

Она определяется отношением.

К Богу.

К другому.

К собственной природе.

К миру.

И поэтому последний критерий — не счастье.

Не успех.

Не даже психологическая устойчивость.

А способность человека становиться причастным благу.

Новый вопрос

После Бандуры мы спрашивали:

кого человек выбирает своим образом?

После Канемана:

кто проверяет мысль, если сам ум способен ошибаться?

После Тверски:

если предпочтения зависят от контекста, что именно внутри человека хочет?

Селигман приводит нас к четвёртому вопросу:

если человек чувствует смысл, имеет хорошие отношения, достигает целей и считает свою жизнь благополучной — достаточно ли этого, чтобы сказать, что его жизнь действительно хороша?

И если недостаточно —

какой критерий находится выше человеческого ощущения собственного благополучия?

Возможно, именно в этой точке различие между счастьем и блаженством перестаёт быть вопросом терминологии.

Оно становится вопросом о том, для чего вообще существует человек.

---

Карта основных работ Селигмана

1967–1970-е — исследования выученной беспомощности. Совместные работы со Стивеном Майером и коллегами заложили основу программы исследований неконтролируемости, пассивности и её связи с депрессивными состояниями. Positive Psychology Center

1975 — Helplessness: On Depression, Development, and Death. Систематическое изложение ранней модели беспомощности и её возможного значения для понимания человеческой психопатологии. Positive Psychology Center

1991 — Learned Optimism. Переход от вопроса о беспомощности к вопросу о том, как стиль объяснения событий связан с устойчивостью, депрессией и действием. Positive Psychology Center

1995 — The Optimistic Child. Попытка применить исследования оптимизма и explanatory style к развитию детей и профилактике депрессии. Positive Psychology Center

1998–2000 — формирование программы позитивной психологии. Во время президентства Селигмана в APA идея психологии человеческих сильных сторон и благополучия становится самостоятельной исследовательской программой. PubMed

2002 — Authentic Happiness. Переход к систематическому исследованию хорошей жизни, положительных эмоций, вовлечённости и смысла. Positive Psychology Center

2004 — Character Strengths and Virtues, совместно с Кристофером Петерсоном. Попытка создать научный язык для описания добродетелей и сильных сторон характера. VIA Character

2011 — Flourish. Отказ от счастья как единственной центральной категории и переход к теории благополучия PERMA. Positive Psychology Center

2018 — The Hope Circuit. Интеллектуальная автобиография и возвращение к проблеме беспомощности, контроля и надежды с учётом развития исследований за несколько десятилетий. Positive Psychology Center

2022 — Tomorrowmind, совместно с Gabriella Rosen Kellerman. Продолжение линии устойчивости, агентности и психологических ресурсов человека перед быстро меняющимся будущим. Positive Psychology Center